«Народное целительство»: психологический анализ феномена

Бондаренко А. Ф. «Народное целительство»: психологический анализ феномена / в кн. Психологическая помощь: теория и практика. — Изд. 3-е, испр. и доп. — М.: Независимая фирма «Класс», 2001. — С. 303-316.

«НАРОДНОЕ ЦЕЛИТЕЛЬСТВО»: ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА

По многочисленным просьбам принимает известная знахарка и спасительница Ирина.

Как специалист в области народной и нетрадиционной медицины, на-родный целитель Ирина, имеющая аттестационно-экспертное заклю-чение УАНМ № 2740 от 14. Об. 1999 г. и специальное разрешение Мин-здрава Украины № 00126 от 31. 08. 1999 г., проводит также индивиду-альный прием. Методом биоэнергоинформотерапии она оказывает опосредованное воздействие, способное оживить через подсознатель-ную сферу матрицы нормы памяти. При этом воздействие концент-рируется на организме в целом, что позволяет «запустить» внутрен-нюю фармакологическую систему человека. В ответ на словесно- энер-гетическое воздействие, которое несет лечебные импульсы, организм начинает самостоятельно бороться с болезнями.

Лицензия Минздрава № 25630-ЮЗ от 22. 01. 99 r. (Реклама из газеты РЮ, № 2, январь, 2001 г.)

Из того, что не все способны понять психологию, вовсе не следует, что психология не способна понять всех.

Из частной беседы

Анализ состояний сознания социума, оставаясь проблемой хронически актуальной, вряд ли будет когда-либо обеспечен грантами по той простой причине, что организации, финансирующие психологические исследова-ния, заинтересованы прежде всего в полезной или потенциально утилизи-руемой информации. Изучение массового общественного сознания постсо-ветских граждан если и представляет какой-либо интерес, то скорее для тех, кто не имеет финансовых средств в силу преобладания инстинкта лю-бознательности над инстинктом любостяжательства или же для тех, кто предпочитает держать финансирование подобных исследований в тайне.

Изучение феномена «народного целительства» и фигуры «народного целителя» на постсоветском пространстве принадлежит к подобной тематике. Легче предположить финансирование вызывания к жизни этого явления, чем субсидирование его разоблачения. Между тем представляется необхо-димым хотя бы в общих чертах дать научную характеристику этой мифо-логической креатуре общественного сознания последних десятилетий XX века не столько даже из научного любопытства, сколько из чувства про-фессионального сострадания и к обществу, и к самой науке. Безусловно, профессиональные психологи вправе не замечать ни народных целителей, ни астрологов, ни прочих профессиональных распространителей слухов и предрассудков, отнеся их к разряду своеобразных артистов лганья как жанра, у которых есть своя публика.

Можно занять и другую позицию, так сказать, прагматическую: людям помогает, и слава Богу. Беда в том, что позиция эта весьма уязвима. Ведь снимают стресс, улучшают самочувствие и домашние животные, например, кошки. Но им же не выдается лицензия Минздрава, в которой официально засвидетельствованы столь широко признанные способности домашнего любимца.

Вот почему нравственный долг перед наукой и перед людьми, с уважением относящимися к ней, не может не побуждать профессионального психоло-га к ясной мысли и свободному высказыванию о психосоциальной сущнос-ти упомянутых явлений с тем, чтобы, отквалифицировав их надлежащим образом, обозначить границы — и исторические, и психологические — са-мого феномена. Восстанавливая тем самым референтную норму научного объяснения и понимания данной психосоциальной феноменологии.

В преддверии анализа имеет смысл обратиться к двум равнозначным истокам генезиса самого явления «народного целительства»: к этимологии процесса (вещи) и к этимологии словосочетания (имени).

Как мы все (имеются в виду взрослые) хорошо помним, массовые телесеансы с участием «целителей- экстрасенсов» начались в конце 1980-х, на изло-ме политики так называемой «перестройки», явившейся своеобразным ито-гом грандиозного формирующего эксперимента, именовавшегося по раз-ным поводам то «перековкой», то «закаливанием стали», то «поднятием це-лины» и прочими индустриально-аграрными метафорами, семантическая функция которых заключалась в эвфемизации процессов репрессирования познавательной способности личностного сознания, а закономерным ито-гом явилась констатация на уровне языковой формы, что «построено не то». Прямо как в украинской сказке: кузнец ковал-ковал железку, потом опустил ее в воду, но кроме неприятного шипящего звука ничего из этой ковки не вышло.

До конца восьмидесятых единственной публичной фигурой, олицетворявшей не то что санкционированную свыше, но как бы молчаливо дозволен-ную и допущенную до общения с массами возможность личного и свобод-ного реагирования на общие и частные события, был и оставался, даже после своей кончины, артист легкого жанра, выступавший под броским псевдонимом Вольф Мессинг.

Собственно говоря, уже сам этот псевдоним, явно сочетавший в себе германскую идентификацию имени (Wolf) и отдаленную аллюзию на древнееврейское «messiah» концентрировав в себе, как в фокусе, некое средото-чие мистических сил, таящих залог свершения пресловутого чуда, компенсаторным ожиданием которого (а что собой представляет вера, как не пре-дельно интенсивно переживаемое-ожидание чуда?) издавна были проник-нуты былины, сказки и утопии русского, как, впрочем, и любого другого этноса.

Загадочная сила имени, диктующая магическому сознанию строжайший запрет на его произнесение (запрет на произнесение собственного имени во многих варварских культурах; запрет на произнесение имени Бога в иудейской традиции; «не поминай Господа всуе» в православной и т.д.), имеет и свою оборотную сторону: огромную суггестивную, побудительную мощь. Устрашающие клички индейских вождей, средневековых рыцарей, не говоря уже о прозваниях королей, царей и императоров, служили некой важной миссии: внушать ужас и безграничное, до потери чувств, прекло-нение не только перед ликом, но и перед именем властелина. Не трудно вообразить, кто бы занял место «отца всех времен и народов» при той же логике социальных событий в России, выбери в силу житейских обстоя-тельств Лейба Бронштейн себе звучный и богатый металлургическими ас-социациями псевдоним «Сталин», а Иосиф Джугашвили — невнятный для русского слуха псевдоним «Троцкий», лишенный всяких намеков на про-цессы обработки металлов и их качество. Ведь магический компонент так или иначе в общественном сознании присутствует всегда.

Здесь целесообразно небольшое отступление. Не знаю, существуют ли исследования, посвященные истории псевдонимов на Руси, но зато доподлин-но известно, что в дореволюционной России множество людей, за исключе-нием разве что родовитой знати да уважающих себя разночинцев, свои собственные фамилии не жаловали. Не жаловали до такой степени, что в первые послереволюционные годы советское правительство, почти поло-вина членов которого носила вымышленные имена, издало специальное распоряжение или, как тогда выражались на французский манер «декрет», т.е. предписание, великодушно позволявшее всем, имеющим неблагозвуч-ные фамилии, заменить их на более приемлемые. Так исчезли многочис-ленные Дурново, Остолоповы, Нетудыкорыты, а на смену им пришли дале-кие от прозвищ (ср. «’пр1звище») соплеменников, но зато благозвучные и приятные во всех отношениях Гладковы, Умновы, Светловы и — далее от имени в основе слова. Впрочем, это решение революционного правитель-ства не было оригинальным. Оно лишь воспроизвело на новом историчес-ком этапе русскую традицию отдавать предпочтение броскости и красивос-ти в противовес глубине и подлинности. Отказ от собственной фамилии, распространившийся, подобно эпидемии, в конце XIX — начале XX века, в России особенно заметен по псевдонимам антиправительственных заго-ворщиков и так называемых «пролетарских писателей». Легко предполо-жить, что все самопереименованные (Горький, Скиталец, Бедный, Голодный, Ленин, Сталин, Каменев, Зиновьев, Киров и, по-видимому, ранее всех — Герцен) склонны были объяснять необходимость клички требованиями конспирации или же предельной экспрессивностью выражения народных страданий. Позволю заметить, однако, что подобные рационализации кри-тики не выдерживают. Не только потому, что полиция и без того дегко идентифицировала новоименованного, но и потому, что в глаза, к со-жалению, бросается другое: сугубо психоаналитическая подоплека конф-ликта отца и сына, который, кстати говоря, совершенно не вытекает из русско-греческой православной традиции в отличие от традиции римско-католической, где этот конфликт запрограммирован изначально структурой Святого семейства, что, собственно, и отражено в учении 3. Фрейда. Следовательно, если предположить, что принятие того или иного псевдонима обусловлено не просто инфантильным желанием выдать себя за кого-либо иного, только не за сына своих родителей, а, скажем, за устремленного к высокой миссии носителя идеи, и что на самом деле предпочтение псевдо-нима является результатом разрыва связи с родом, семьей, домом, то впол-не резонно возникает вопрос о глубинной мотивации такого выбора.

Стоит, однако, внимательнее отнестись к направлению деятельности и ее последствиям как итогу выбора, и ответ оказывается ближе, чем можно было предположить. Всякий раз, когда мы имеем дело с отречением от отцовского рода в форме отказа от фамилии отца, мы сталкиваемся с осоз-нанным или замещенным конфликтом отца и сына, который свойствен не истинно православной, т.е. деструктурированной в этом смысле, семье. Выраженная пусть не в форме явного противостояния, а в форме нелюб-ви, в форме сыновьего желания отречься от отца, превзойти его, своеоб-разно отомстив либо за факт своего незаконного рождения (Герцен), низ-кого происхождения (Сталин), за отцовский отказ от жены, сыновьей ма-тери (Горький), утверждающее нежелание идентифицироваться с лично неприятными этническими (калмыцкими) корнями отца (Ленин), эта тен-денция вела к компенсаторному утверждению себя самого в качестве отца: родоначальника (пролетарской литературы. Горький), создателя (первого в мире государства рабочих и крестьян, Ленин), собственно отца (всех времен и народов, Сталин), а также к появлению многочис-ленных «батек», заправлявших романтизированными отрядами поющих психоаналитическую балладу отречения и конфликта: «Я хату покинул, пошел воевать». Если в духовном плане конфликт с отцом выражался в богоборчестве, в конфликтах с властью и законом, то в практическом ас-пекте, естественно, — в убийствах или подстрекательстве к ним. Ведь в основе данного конфликта лежит чувство мести и темное желание господства, не просветленное любовью и милосердием, передающимися от отца к сыну, так же как от сына к отцу — благодарностью и ощущением защищенности и заботы.

Не вдаваясь в психологическую подоплеку этой тенденции, отметим лишь следующий момент, сопутствующий склонности или потребности изменить отчую фамилию на измышленную. Прежде всего это служебная или дикту-емая образом жизни необходимость в отделенности от мира, от публики, которая всегда была ярко выражена у служителей культа и театра.

Принимающие монашеский обет, принимают и новое имя. Одним из указов, не упомню уже точно какого российского самодержца (который позже скопировало революционное правительство), было высочайше поведено изме-нить неблагозвучные фамилии приходских священников на ласкающие слух паствы. С этой целью воспользовались близостью дня крещения имя-рек к религиозным праздникам или простым наделением выпускника се-минарии носительством высоких церковно окрашенных качеств. Так среди русского священства появились сотни Спасских, Рождественских, Богоявленских, Добролюбовых, Милосердовых и пр. Подобную же функцию, толь-ко с выраженным компонентом эпатажа, выполняли и выполняют говоря-щие псевдонимы актеров и артистов (всех этих лад дэнс, аллегровых, ма-донн и прочих астрай).

Особенностью «псевдо» (мнимых, ненастоящих) самоназваний всегда была их особая связь с социумом, проявлявшаяся либо в желании определенного воздействия на него, либо в подчеркивании отделенности от него, либо в нарочитом усилении функции идентификации с ним посредством эксплуа-тации семантико- морфологических структур языка.

В этом отношении словосочетание «Вольф Мессинг» было столь же однозначно в своем векторе воздействия — отделенности, сколь, например, словосочетание «Тарапунька и Штепсель» в векторе воздействия (смехово-го) — тождества. Псевдорусские или даже псевдоанглийские самонаиме-нования тружеников эстрадного жанра не выдерживают, впрочем, никако-го сравнения с вышеупомянутым, не от мира сего, Вольфом Мессингом по причине того, что человек, носящий этот псевдоним, не просто «далек от народа», но противостоит «народу», стоит вне и над «народом», (толпой), снисходя к нему лишь иногда на специальных действах-представлениях.

В эпоху, когда артист под псевдонимом Вольф Мессинг покорял обескураженную публику, самим фактом своего существования опровергая пре-дельно формализованный рационализм насаждаемого государством «един-ственно верного» сознания, на общественной арене в каком-то спешном порядке стали возникать другие фокусники, рядом с которыми для обеспе-чения наукообразия и контролируемости ситуации всегда маячила если не фигура представителя ученого мира (как правило, из технических наук), то пытливого журналиста, пишущего на паранаучные темы. Внезапно воз-ник феномен Розы Кулешовой, кожей пальцев различавшей цвета и даже якобы читавшей ладонями. Затем, в середине семидесятых, ярким светилом на страницах газет засияло имя целительницы Джуны (уже просто отбро-сившей длинную фамилию Давиташвили за ненадобностью, как указание на земную локализацию происхождения и этническую принадлежность), которая якобы обладала уникальной способностью исцелять страждущих, даже не прикасаясь к ним, чем превзошла, кстати говоря, самого Христа, который, по свидетельству евангелистов, исцелял все же прикосновением. Таким образом, если до появления в массовом сознании образа Джуны было известно, что миром (по меткому замечанию Р. Барта) одним мановением пальца могли управлять лишь боги или гангстеры, то теперь этих заправил общественного Олимпа потеснили разношерстные целители от народа. Когда же вышеупомянутые фигуранты оккупировали арены стади-онов, страницы газет, радиостудии и воцарились на телеэкранах, обще-ственное сознание помутилось. Этому помешательству сопутствовало два явления. Явление говорящей головы без имени, просто с фамилией (Каш-пировский) и явление молчащей головы, мягко помавающей рукой, с име-нем и фамилией, сочетание которых вошло в долговременную память пуб-лики, как горячий нож в теплое масло: Алан (нечто очень далекое, возмож-но, кавказской этимологии) и Чумак (более чрм родное, говорящее слово).

Десятки, сотни тысяч людей без различия пола, возраста и социального положения прильнули к экранам телевизоров, в спешном порядке выставляя перед ним стаканы, бидоны и кастрюли с водопроводной водой, не говоря уже о косметических кремах и прочих жидких или полужидких субстанци-ях. Толпы людей хлынули в киноконцертные залы на сеансы и на прием к новоявленным целителям от народа, имя же им легион, в надежде вывести бородавки, избавиться от седин, вернуть себе мужей (жен, понятно, зака-зывали вернуть гораздо реже) и даже найти пропавших без вести. Этот на-плыв толп можно будет сравнить через несколько лет с толпами, осаждаю-щими посольства зажиточных стран, когда прозревшие граждане в таком же массовом порядке предпочли подаянию словом подаяние хлебом.

Венцом всей этой вакханалии стало предъявление обезумевшей публике слепой, но громко говорящей, пожилой женщины по имени (фамилия, разу-меется, в таких случаях ни к чему) Ванга, обитавшей в каком-то далеком от столбовых дорог цивилизации болгарском селе. В Болгарию потянулись паломники из числа выездных тогда журналистов и народных (!) артистов за сладким чудом разгадки прошлого и прознания будущего. После пуб-личного засвидетельствования общенародным любимцем Вячеславом Тихо-новым того факта, что Ванга совершенно необъяснимым образом объявила, откуда у него на руке часы, подаренные ему первым космонавтом (о чем, естественно, кроме бывшего Штирлица, не знал никто), стало совершенно очевидно: встреча двух исполинов популярности — народного артиста и безродной предсказательницы — дала миру социализма новый жанр: бала-ган абсурда.

Этот жанр действительно оказался новым для нескольких поколений советских людей. Здесь не было авторских пьес, как в театре абсурда. Не было эстетического удовольствия от безупречной иллюзии волшебства, как в цирке. Не было даже пошловатого веселья, как в ярмарочном балаганчике начала века. Здесь проделывали фокусы и трюки, в которых зри-тель, он же статист, оставался не только одурачен, не только обобран, но и унижен. Здесь не покупалось удовольствие, а отнимались деньги вместе с человеческим достоинством. Догадывались ли об этом люди? А если не догадывались, то что же произошло с массовым сознанием? Произошло то, что прививка контролируемой толики иррационализма к рационально репрессированной способности самостоятельного рассуждения не выпол-нила предназначавшейся ей функции иммунизации. Беззащитное в своей стерильности сознание социума, из которого десятилетиями вытравлялось личностное «Я», личностный взгляд на мир, пало жертвой прививочной дозы мистики.

Собственно говоря, балаган абсурда существует и существовал всегда там, где существовали игорные дома и дома терпимости, тотализаторы и карточные шулера, простофили и ловкачи. Новым для нашего социума яви-лось только то, что до краха тоталитарной идеологии единственным моно-полистом, распоряжающимся рынком общественного сознания, было госу-дарство. Но как только государственная монополия на водку и идеологию была отменена, бесчисленные толпы торговцев «духовным товаром» ринулись застолбить себе место на необозримых просторах, заселенных непуганными славянскими душами, у которых вначале отняли свободу выстра-ивать собственные смыслы жизни, а потом приучили к тому, что смысл (притом один- единственный) задается извне, мудрым руководством. Те-перь, когда оказалось, что смысл можно еще и купить — недорого в виде слов и обещаний, дорого — в виде вещей и недвижимости, народ подался в потребители товара для души, по сходной цене, не только оптом, но и в розницу.

Особая роль в этих процессах деформирования массового сознания принадлежит средствам информации, выполняющим зачастую функцию своеобразного импрессарио, сочетая обязанности и рекламного агента, и продюсера. Если в 30-е годы стала очевидной беспримерная значимость радио в индуцировании массовых психических состояний (пресловутая радиопо-становка «Война миров» по роману писателя-фантаста Г. Уэллса в США, вызвавшая панику в нескольких штатах страны), то после Второй мировой войны эту же миссию, но с гораздо более выраженным эффектом, подхва-тило телевидение. В коммерциализованных странах главная роль в этом принадлежит коммерческой рекламе, инсталлирующей в массовом сознании перцепты-химеры благодатных, но не всегда доступных образцов ве-щей на основе предлагаемых потребительских товаров (от образца вне-шности до стиля жизни), обусловливая тем самым требуемые поведенчес-кие или когнитивные рефлексы.

В странах с неразвитыми товарно-денежными отношениями в качестве такого потребительского продукта- товара предъявляется поэтому персонаж, которому приписывается носительство благодати. Как потребление соответствующих изделий, рекламируемых в коммерческой передаче, придает потребителю хотя бы частицу высоких достоинств, присущих тем, кто ими щедро наделен в силу обладания рекламируемыми ценностями (от косме-тики до марки автомобиля), так же и потребление благодати, исходящей от целителя, щедро «заряжающего» этой благодатью даже водопроводную воду в стакане перед телевизором, сообщает ее потребителю хотя бы час-тицу благости, отделяя его или ее от прочих смертных. Понятно, что такой персонаж- товар должен быть соответственно упакован и представлен.

Поэтому если в начале века воздействие на массовое сознание со стороны подобных персонажей предполагало ярко выраженную идентификацию с именами, представленными в этносе, населяющем свою территорию, эксп-луатируя тем самым «плоть от плоти» и «кровь от крови» (ср. пролетарские псевдонимы), то в наше время вовсю эксплуатируется миф вненаходимости персонажа, выступающего в роли фигуранта в подобном воздействии. Миф вненаходимости означает не что иное, как непринадлежностъ, отсут-ствие тождественности, оторванность от пространственной, временной, эт-нической, профессиональной, социальной и иных идентификаций фигуранта. Этот миф реализуется либо путем изъятия фамилии (ведь фамилия Давиташвили, дает явное указание на происхождение), либо имени (просто «доктор Кашпировский»), либо если имя и фамилия предъявляются, то в ход пускается стандартная легенда о доисторическом (якобы ассирийском, чуть ли не шумерском) происхождении фигуранта, что так же смешно, как если бы некий киевлянин стал доказывать, что он родом из старинного племени древлян, а гражданин Израиля утверждал бы, что происходит из древнего ханаанского рода. Вненаходимость и вневременность по отноше-нию к публике — вот что диктует сочетание несочетаемого (Юрий Лонго, Алан Чумак). Вненаходимость и внекаузальность «целителя- ясновидца», подчеркивающие отсутствие всякой реальной связи с обычными людьми, предназначены для той же роли, какую в античном театре играл «Deus ex machina», внезапно появляясь в определенный момент представления как символическое воплощение воли рока.

Генезис явления массового целительства, таким образом, прозрачен: тонкая пленка, чтобы не сказать мыльный пузырь рационализированного репрес-сиями и террором общественного сознания лопнула, и под оболочкой, рас-цвеченной переливающимися идеологемами «светлого будущего» обнаружилось кишащее месиво суеверий, предрассудков, страхов и несбыточных чаяний. Лишенная собственного «Я» особь, именовавшаяся на фабрике идеологического производства изделием «советский человек», оказалась на поверку дохристианским варваром, всецело находящимся в плену инфан-тильно-магического сознания. Сознания, не различающего слово и реаль-ность. Сознания, в котором господствует не сила мысли, а сила заклина-ния. Не авторитет знания, а авторитет покорности. Не логос просветлен-ного истиной чувства, а ритм и жест экстатических состояний шаманов от эстрады.

И вот, когда на это кишащее месиво из предрассудков, страхов и смутных ожиданий налетели, подобно стаям ворон, еще и проповедники, миссионеры разных мастей и фасонов со своим нехитрым спиритическим колониальным товаром, стало окончательно ясно: если сон разума рождает чудо-вищ, то его запрет рождает химеры.

Колдуны, экстрасенсы, белые и черные маги, гадатели на картах Таро и простые прорицатели по вдохновению, агитаторы от разношерстных сект и всевозможные ряженые — от атаманов до кришнаитов — появились по-добно шекспировским пузырям земли среди разлагающегося социума, пы-таясь отнять последнюю копейку у ограбленного, растерянного и озлоб-ленного населения в обмен на обещание «избавить» «исцелить» и «возро-дить». Но особое место среди сонмища новоявленных спасителей заняла, конечно, фигура «народного целителя», так сказать, фольксхилера.

Чтобы понять этот феномен в его сокровенной сути, в способах его явле-ния миру, вспомним этапы институционализации: появление курсов «народных целителей», открытие аптек «народных фармацевтов» и, наконец, апофеоз тенденции — создание в столицах стран СНГ «Институтов народной медицины». Таким образом, «народное целительство» было институционализировано как особый вид официальной, санкционированной государ-ством деятельности, сертификат на право которой является своеобразной акцией, приносящей дивиденд от хилерских услуг. Государство получает доход от продажи этой акции очередному «целителю», засвидетельствовавшему право на ее покупку справкой о прослушанных курсах, которые уже получили свой доход от инвестированных в них средств, выкроенных бу-дущим «целителем» из семейного бюджета. Далее хилер получает доход от продажи своих телодвижений. А легковерные граждане вкладывают день-ги в мечту об исцелении, правомочность которой гарантируется заверен-ным печатью отказом государства признать свою ответственность за душевное и телесное благополучие своих граждан. Как говорится, выгодно всем. Экономический секрет институционализации этой деятельности со-стоит всего- навсего в превращении ее в простой, «как правда», сравнитель-но честный бизнес, ничем не отличающийся, к примеру, от брачного или игорного, где эксплуатируется призрачная мечта (внезапно разбогатеть) и более или менее выраженное влечение к острым ощущениям. Единствен-ной реальностью во всей этой фантомной деятельности выступают два скромных денежных потока. Первый составляют инвестиции будущих хилеров в коммерческие курсы и ведомство госаппарата, санкционирующие право (и это их бизнес) на организацию второго потока — из кармана легковерной публики в карман хилера (и это его бизнес).

Но что же в данном контексте означает эпитет «народный»? То, что это прилагательное не просто определение, а именно эпитет, т.е. слово, несу-щее некий эмоционально насыщенный смысл, сомнений не вызывает. Так же, как и то, что этот советизм — всего лишь продолжение однообразного ряда идеологом конкретного исторического периода: «народный артист», «народный поэт», «народный судья», «народный заседатель», «народный учитель», «народный депутат» и даже, кажется, «народный академик» (применительно не то к дедушке Мичурину, не то к овощеводу Лысенко). Идео-логический смыл данного определения во времена вначале «классового», а затем «общенародного» социализма означал: «облеченный доверием и пользующийся признанием народа», т.е. той группы людей, которые оли-цетворяли собой государство.

Вынесем семантику эпохи за скобки и рассмотрим это определение не через идеологические линзы. Может ли быть «народным» физик или матема-тик? Хирург или системотехник? Были ли «народными» певцами «Битлз» и является ли «народным» артистом Лючано Паваротти? Ответ очевиден. Кто же может стать «народным» и каковы достаточные и необходимые условия появления на свет Божий подобных креатур?

Подсказка содержится в природе отношений субъекта и объекта оценивания и в выборе предмета оценивания. Стоит только оценить деятельность не во всей ее полноте, не в единстве содержания и формы, а выделить для оценивания одну лишь форму или одно лишь содержание, и мы полу-чаем шаблон: народный — антинародный, абстрактный — реалистичный, классовый — общечеловеческий и т.д. Манипулируя этими полюсами кон-структа, субъект деятельности оценивания волен упражняться в нехитром искусстве идеологического произвола. Стоит лишь зафиксироваться на способе трактовки предмета деятельности, а не на способах самой дея-тельности с предметом — и мы получаем алгоритм порождения клишированного сознания, при котором сохраняется исходный конструкт, но изменяются его полюса. «Народный целитель» поэтому есть всего лишь точ-но такой же частный продукт этого алгоритма, каким является клише «юный шевченковец», образованное путем изменения одного из компо-нентов в конструкте «юный: ленинец, мичуринец, стахановец, буденновец» и т.д., и т.п.).

До тех пор, пока будет существовать прежний тип общественного созна-ния, явленный в конечном множестве жестких конструктов, подобно лек-сикону Эллочки-Людоедки, до тех пор социум будет биться головой о жесткие схемы значений и смыслов, буквально не понимая того, к чему не подобрана готовая формула трактовки или, хуже того, «понимая» действительность так, как ее трактует клишировавший сознание конструкт. Общественное поведение и общественное сознание находятся в отношениях взаимообусловленной детерминации. Сознание социума, являясь конгломератом различных слоев и форм общественного сознания, интериоризуясь так или иначе индивидом в процессе его социализации, диктует ему ту или иную технологию проживания жизни. И наоборот: стиль жизни оп-ределяет индивидуальное сознание. На уровнях, предшествующих соб-ственно персонализации, т.е. на инфантильно-магическом, фидеистско-мифологическом, обыденно-житейском, политико-идеологическом и даже профессионально-технологическом, социализированный индивид, по определению, не может покинуть пределы обитания, заданные ему его сознанием. Так, для носителя инфантильно-магического сознания подлинным обиталищем является толпа. Для носителя сознания фидеистско-мифологического — община: Обыденно-житейского — семья. Политико- идеологическо-го — партия, группировка. Профессионально-технологического — корпорация. Каждое такое психосоциальное образование есть производное от образа жизни, в свою очередь, производного от преобладающего уровня, слоя сознания социализированного индивида как его носителя. По-видимому, лишь собственно персонализированный индивид, т.е. тот, который смог не просто интериоризовать ту или иную форму, тот или иной слой обще-ственного сознания, но выработать свое собственное сознание, простран-ством существования которого является личностно-экзистенциальная приобщенность к высокой человеческой культуре во всей ее многогранности и глубине, способен избрать и свой собственный способ бытия.

К какому же сознанию и к кому собственно обращены усилия «народных целителей’? Безусловно, прежде всего к инфантильно-магическому со-знанию, т.е. к сознанию толпы. Даже если они обращены к отдельно взя-тому индивиду, они обращены к нему как к представителю толпы. Пого-ворка гласит: каков поп, таков и приход. Но верно и обратное утвержде-ние: каков приход, таков и поп. Как известно, чтобы лечиться, необходим некоторый ресурс здоровья. Равным образом, чтобы лечиться у психоте-рапевта, необходим некоторый запас интеллекта. Для примитивных, арха-ических структур сознания, в основе которых преобладает активность подкорковых структур, интеллектуально посильным оказывается прими-тивное же, в сущности магическое суггестивное воздействие. Именно поэтому, откликаясь на чаяния и представления примитивного сознания, народные умельцы от целительства определяют содержание своей деятель-ности не знающим преград лозунгом: «Лечу от всего». Начиная от супру-жеских измен и злых соседей и заканчивая бесплодием и онкологией. Лучшей аллегорией для главного действующего лица балагана абсурда был бы образ Панацеи Ходячей.

Но каковы же основные приемы и ухватки кулибиных от психотерапии?

В основе своей это гипнотическое или парагипнотическое воздействие на представителя публики, индуцирующее у последнего измененное состоя-ние сознания, т.е. транс, что, в свою очередь, приводит к релаксации, снятию напряжения, активации нарциссических витальных потребностей. Арсенал приемов здесь невелик: представление себя самого как существа не от мира сего — «целительница Ирина», «магистр Мексиканского ордена колдунов» (см. выше о псевдонимах); взятие страждущего на испуг («Вам сделано — „пороблено“ — на смерть»); демонстрация крайней бесцере-монности и брутальности в словах и жестах, что индуцирует транс у пуб-лики в силу самой непереносимости подобной грубости социальным инди-видом («Ср...ть я хотела на нечистую силу»); нагнетание напряженности и подчеркивание собственной проницательности («Да у вас прямо гроздьями проблемы висят»); использование суггестивных метафор из псевдофизического и псевдотехнического языка («Пробито энергетическое поле») или высказываний с заведомо неясной семантикой («Захваченность чужим астралом»). Одним из наиболее действенных приемов является сообщение несчастному содержания его переживаний, в частности, в форме стилизованного народного плача («Знаю, знаю, о чем болит душа. Об ней, о змее этой бессердечной тужишь»), но абсолютный верняк — что происходит с очень высокопоставленными пациентами, — это рассказ пациенту о недавних со-бытиях, происшедших в его жизни, чаще всего случающийся, когда собы-тия происходят в квартире.

Подобные высказывания, индуцирующие трансовые состояния, предваряются или сопровождаются набором определенных жестов, своим происхождением, по всей вероятности, обязанным гипнотическим пассам: приближением-удалением ладони от пациента, верчением чем-то наподобие изогнутой велосипедной спицы (так называемое «замеривание энергетического поля»), параллельными или перекрестными движениями ладоней, плавными и успокаивающими. Предельно напряженное и сосредоточенное лицо «целителя» своей ложнозначительной мимикой подкрепляет суггестивный аспект происходящего.

Иногда инструментальные средства воздействия вносят некое разнообразие за счет блестящих или горящих предметов, церковной утвари, мерных, идеомоторной этиологии, движений небольших конусообразных висюлек «маятник»). Стеклянные и металлические шары и шарики, горящие свечи, кресты да изображения святых из разных религий — вот, пожалуй, и весь арсенал «народного целителя» средней руки. У более технически продвинутых имеются компьютеры, даже ноутбуки, которые, впрочем, используются не с информативной, а с манипулятивно-суггестивной целью убедить человека в том, что его «биополе» «пробито» или «повреждено» в определенном внутреннем органе.

Индуцируя с помощью перечисленного арсенала приемов и средств состояние транса вначале у себя, а затем, по механизму внушения или зараже-ния, у пациента, хилер от народа (он же «био + энерго + инфо + психо + онто + терапевт») решает несколько задач психоэмоционального воздей-ствия. Он обеспечивает максимум внимательного и обихаживающего отно-шения-действия к пациенту; своим напряженно-сосредоточенным видом снимает у пациента чувство ответственности, невыносимое, как показали экзистенциальные философы и психологи, для человека толпы, и, доведя своего подопечного до гипнотического состояния, активирует у него ин-фантильное нарциссическое представление о своей собственной (пациента) неуязвимости («Со мной ничего плохого случиться не может, потому что это Я»). В совокупности все это создает чувство комфорта и воспроиз-водит регрессивное, уходящее в детство ощущение отцовско-материнской заботы и защищенности.

Речь, таким образом, идет об эксплуатации неотреагированных детских ожиданий, относящихся к сильным и добрым отцу и матери, способным за-щитить и уберечь от всяких житейских неурядиц.

Чувство комфорта и благодарности за пережитое во время сеанса, сопутствующий им инфантильный страх и преклонение перед могущественны-ми силами добра, ^олицетворенными в образе целителя, и составляют психологическую подоплеку хилерского трюка. Отдельный аспект деятельности хилеров — эксплуатация подавленного или вытесненного сексуального напряжения или же иного аффекта, либо сублимирующихся в экзальтированно-истероидную эмоциональную разрядку (истошные вопли, ругатель-ства, катания по полу), либо принимающих форму невротической привя-занности к фигуре «целителя» по типу трансфера. Здесь все определяется личностной типологией пациента и техникой работы целителя. Грубо го-воря, на сеансах молчаливых целителей индуцируется трансфер. На сеан-сах экспрессивно-говорливых — эмоциональная разрядка.

Ожидание чуда как невероятного и предельно приятного в своей непостижимости события срабатывает наподобие щелчка фотоаппарата — «и птичка вылетает».

Грустно, конечно, что она все еще вылетает: «на фоне Пушкина», на фоне Фрейда и Эйнштейна. Но такова уж особенность человеческой природы и человеческой психики. Люди хотят удовольствий и не хотят страданий. Они (мы?) готовы напрягаться лишь из крайней необходимости, и с радос-тью откликаются на любое предложение зазывал из разряда — быстро вы-играть, и не меньше миллиона, найти заморского мужа- бизнесмена и стать счастливой раз и навсегда, вылечиться сразу и от всего. Балаган абсурда вечен. Но стоит ли покупать в него билет?



Анонсы

  • обратите внимание на новую статью автора
    22 марта 2017, 21:26

    Недавно была опубликована статья А.Ф.Бондаренко "Этическое основание психотерапевтических практик, восходящих к антропологии восточного христианства". В статье обосновывается положение о том, что подход с учетом антропологических позиций обеспечивает как для практикующего психолога, так и для страждущего ориентировку в подлинных смыслах происходящего в травматических межличностных отношениях. Эту и другие публикации автора вы можете найти на портале http://ruspsy.net/

  • Внимание, новая научная публикация
    02 сентября 2016, 19:14

    Внимание, в разделе "Научные публикации" появилась новая статья, посвященная методу Этического персонализма!

  • Обновление в разделе научных публикаций
    02 февраля 2016, 00:00

    Соотношение процессов консультирования и психотерапии в разрешении межличностных конфликтов

Новости

Остались вопросы?